"Наверно, Солженицын – последний великий русский. Давно нет почвы, на которой всходили такие люди», – написал как-то поэт Юрий Кублановский.

Смерть последнего великого русского, как смерть любого человека, по-новому высветила его значение, его смысл. Все последние годы я вспоминал Александра Солженицына под таким углом: жив он или нет. Российским властям и писателю самому удалось так эффективно удалить феномен Солженицына из общественной жизни, что физическая его смерть явилась некоей закономерной и даже необходимой «галочкой».

Солженицын умер для мира не вчера, не в 1994 году, когда вернулся в Россию. Солженицын «умер», по его же признанию, в 1983 году, будучи на пике славы и почета. Причина «смерти» ясна: неприятие Солженицыным Запада, смертельная обида. «Я не хочу быть говорящей головой», – заявил он тогда. И стал головой молчащей.

Конфликт Солженицына с Западом и его ценностями – это аналогия конфликта Льва Толстого с Церковью. Не смог понять автор «Войны и мира» сути Троицы, написав тома удивительно беспомощной и алогичной «толстовщины». В итоге – анафема и смерть где-то на безымянном полустанке.

Таким полустанком для Александра Исаевича стала полудачная, полудеревенская жизнь в вермонтской «Ясной Поляне», плавно перешедшая в некую русскую дачу – щемяще пасторальную, но бездельную. А я бы эти все «дачи» сравнил с «шарашкой», столь гениально описанной Солженицыным.

Те, кто сидел, знают, что на зоне среди заключенных всегда есть каста так называемых «козлов». Это те, кто сотрудничает с начальством, входит в Совет внутреннего порядка, СВП, и носит на рукаве повязку с сими богопротивными инициалами. Обычно в СВП попадают либо негодяи от уголовщины, либо вполне добродетельные интеллигенты. Плохо не то, что они вынуждены «сотрудничать», а то что попадает в тюрьму не только их тело, но и душа. Солженицын назвал такое состояние «первым кругом ада» – самым легким, почти неотличимым от рая (свободы).

«Шарашка» – это доведенный до сталинского маразма феномен СВП. В грандиозном романе «В круге первом» милые ученые-заключенные из такой «шарашки» подводят под топор дипломата, решившего сообщить в посольство США, что советские разведчики украли секреты их атомной бомбы. Герои-«шарашисты» путем акустического анализа записи телефонного звонка изобличают «предателя», то есть диссидента. И того ждет самая страшная кара, какую только может изобрести сатанинский мозг «отца народов» и мозжечки его сынков-чекистов.

Солженицын не бичует такого рода сотрудничество заключенных с властями, их же посадившими, и быть может, в этом особая жуть описываемых событий. Нет, главный герой романа – прототип автора – просто отказывается дальше служить в «шарашке» и отправляется в настоящий ад, в настоящий, а не шуточный ГУЛАГ. Он скромно и буднично, но решительно отвергает зло, являя собой зародыш будущего – нашего времени – диссидентства, когда в ГУЛАГ попадали не по насилию, а по собственному выбору.

Сам Александр Солженицын в своей грандиозно непростой жизни поступил несколько иначе. Он так же скромно, но решительно выбрал «шарашку» – жизнь полудиссидента-полуписателя, завершением которой стала Государственная («сталинская») премия...

Я крайне далек от мысли критиковать великого человека. Все эти детские нападки на него (заметьте, не со стороны бывших зэков, а неких «журналистов»!) смешны и глупы. Почему не заступился за того-то? Почему не сделал то-то или сделал то-то... Солженицын давным-давно вполне ясно отделил себя от обиходного понятия «диссидент», ибо это ипостась «говорящей головы» и кричащей души. А кем он был?

В 1989 году мы – политэмигранты, живущие на Западе, – решили создать организацию. Ей было дано название «Демократия и независимость», были найдены средства, было намечено проведение конференции в Париже. В оргкомитет входили три человека: Владимир Буковский, Паруйр Айрикян и я. Мне был поручен «кадровый» участок, то есть приглашение на конференцию и введение в курс дела наиболее видных политэмигрантов из СССР (позднее – всего Восточного блока). Участок работы, скажем прямо, не из простых, учитывая катастрофические характеры диссидентов. Но, прилагая героические (и совсем не свойственные мне, тоже диссиденту) дипломатические усилия, я добивался успеха за успехом. Однако в главном – привлечении Александра Исаевича – потерпел фиаско.

«Уважаемый Тенгиз... (простите, не знаю Вашего отчества)!

Уже больше 5 лет, как я понял, что если не прекращу быть говорильной машиной «для объяснения Западу» и не отдамся полностью только своей литературной работе, то я не выполню задачу своей жизни. С тех пор, с 1983 года, я ни разу нигде не выступал и не сделал ни одного общественного заявления даже в две строки. Между тем, я получал за это время сотни приглашений, из них десятки неотклонимых, от которых почти невозможно было отказаться, и только тем я защитил свою работу, что не принимаю вообще ни одного, без исключения.

Поэтому я никак не могу принять предложения и Вашего.

Но и более того: я никак не считаю, что моя речь на любом эмигрантском совещании могла бы иметь какое-то влияние на ход событий на родине: он будет определяться исключительно метрополией.

Всего Вам доброго».

Это письмо теперь имеет музейную ценность.

Надо было понимать, какую страсть и патетику вложил я в свое письмо маститому писателю, чтобы понять мою горечь, когда я прочел сухой ответ Александра Исаевича.

«В СССР сейчас небывалая, уникальная ситуация, зовущая к действию. Это та ситуация, Александр Исаевич, которая была у Вас, как Вы пишете в «Бодался теленок с дубом», после опубликования «Одного дня Ивана Денисовича» и до начала репрессий. Это – время захватывать плацдармы. Терять его нельзя. (...) Придите, скажите свое слово, Александр Исаевич, свое могучее русское слово, родившее это поразительной духовности движение, все эти наши движения, родившее всех нас!»

Да, пожалуй, 1983 год можно считать годом крушения «советского» диссидентства. Потом обрушилась вся линия, обесточился, онемел весь этот светоносный остров в океане советизма.

Что он хотел «объяснить Западу»? Зачем ему нужно было знать мое отчество?

У Солженицына не нашлось слов и сил, чтобы отреагировать на общественно-политический регресс России, и я далек от мысли его в этом винить. Но все-таки непонятно: когда он брал из рук чекиста-президента «премию», что он испытывал?

Христианское смирение и всепрощение? Отвращение? Безразличие? Радость, какую некоторые герои «шарашки» испытывали, когда их надзиратели и каратели порой подносили им колбасу и икру, чтобы мозги лучше работали? Не понимали они, что эта колбаса с икрой стоила слишком дорого, тридцать сребреников... И что их аппараты прослушивания, подслушивания, просматривания, их ракеты и радары, вся их продукция есть орудия дьяволизма-сталинизма, есть орудия пытки и распятий народа-зэка.

Христианство Солженицына странное, как и христианство Льва Толстого. Эта вера трудно совмещается с комфортом... с молчанием... Он был летописцем великой советской и постсоветской «шарашки», всей этой советской религии держать в кармане шиш. Оправдываться высокопарными словами, не делами. Быть интеллигентным мудрствующим рабом.

Тут смысл Солженицына. Он как бы воплощается в своих героев, хотя они – просто люди, со своими людскими слабостями и болями. Он описывает жизнь изнутри, и даже извне. Его око остранено, как око Творца, и это религиозного уровня гениальность Солженицына. Он не пишет для кого-то – «Запада, Востока, народа или себя...» Его язык и образность, его череда событий, порой совершенно необъяснимая, – куски потока сознаний, потока признаний, какие-то недоговоренные фразы, сам стрекот и тиканье времени – это принципиально новое качество литературы, параллели которой я могу найти только в Библии. Это не литература в собственном смысле, не художество. Это что-то общее с патриархом Енохом, «писчиком Божиим». Он «ходил пред Лице Бога», а от людей был скрыт. Он описал все грехи падших ангелов и исполинов, став свидетелем их растления, и в то же время ходатайствовал за них пред Господом. И был взят живым на небо.

Да, умер человек, и я вдруг осознал свою малость перед этим новым космосом, и мне стало тревожно и в то же время радостно, как радостно бывает в детстве. Я никогда не пойму и не опишу Солженицына. Он слишком велик для охвата.

Так кем он был, Александр Исаевич Солженицын? Какое откровение принес в мир? Какой смысл породил?

Он продолжил цепь великих русских: Достоевский, Толстой... фигур, принципиально не поддающихся расшифровке, противостоящих своим гением «достоевщине» и «толстовству». Солженицын явно противостоит феноменам диссидента и писателя. Это некий синтез, новый креативный алгоритм.

Понимая или не понимая нравственной сути своих героев, своих сюжетов, не давая им нравственных оценок или, наоборот, давая оценки, Солженицын своей собственной жизнью написал великий роман – жить не по лжи в атмосфере кромешной лжи. Любить родину, которая тебя ненавидит. Ненавидеть свободу, которая тебя любит. Быть в вечной «шарашке», «круге первом». Не ад и не рай. Не тюрьма, не свобода, как вся эта наша проклятая земная жизнь.

Вот он обронил: «бездушный, бездуховный Запад... невежество Запада... невыносимая западная музыка...» Это было сказано в конце 70-х годов, когда звучали великие рок-группы, определившие мое и моего поколения ценностную шкалу.

Он не понял, не принял того, что есть наша суть – суть западной и трижды западной либеральной демократии. Не потешной квазисвободы в «шарашке», на даче, где-то в общественных и нравственных отстойниках, а настоящей полновесной Cвободы – Liberty, демократии, прав человека и прочих западных «невыносимых» идей, предпочитая искать «особый путь», «особую стать», которых в природе нет и которых разумом не понять. В этом смысле он есть суть и плоть России, суть феномена «нет» и поиска рожна.

Вот только не знаю, есть ли Россия на том свете, и в каком круге она находится.